Золотые шпоры, замки и хруст французского хребта.

Сегодня пятница, а значит пришло время для алкоголя, женщин и веселья.
Постараюсь, что бы было не как и в прошлый раз, и не растяну этот пост на два дня. Но твердо обещать не буду.

Сегодня мы перенесемся в лихие 1300-е.
И разговор наш будет вертеться вокруг «Битвы Золотых Шпор», или Битва при Куртре́. Последнее название более официальное, гуглить, если будет охота, лучше по нему.
И говорить мы будем о этой битве, поскольку именно она знаковая, открывающая новую веху в истории развития военного исскуства и прочая и прочая. Я зарылся в книги, потратил 4 часа рабочего времени, 12 личного и отнял 2 часа от сна, чтобы попытаться развернуть перед вами полную картину этой битвы. Не обещаю масштабное полотно, все же давно это было, и данных маловато – сами увидите – но я теперь даже как умный готов оставить пару ссылок на используемую литературу. Надеюсь я дам вам исчерпывающие знания о той битве, мало ли, вдруг пригодятся. Впрочем, за рамки развлекательно-познавательного я, все же, пост не выпущу.

Первая половина XIII в. Рыцарь в топфхелме с тарже. Топфхелм — рыцарский шлем, появившийся в конце XII — начале XIII в. Использовался исключительно рыцарями.

 

(Первая половина XIII в. Рыцарь в топфхелме с тарже. Топфхелм — рыцарский шлем, появившийся в конце XII — начале XIII в. Использовался исключительно рыцарями.)

Фигура первая. Политический вальс.

Дело происходит в прекрасной стране, Фландрии. Если хотите знать подробную историю – можно почитать о графстве Фландрия на википедии, для нашего сегодняшнего разговора достаточно знать, что эта область находится на берегу Ла-Манша, и сейчас её территории входит в Бельгию, Нидерланды, и немного Францию. В 11-12 веках Фландрия оказалась в положении, похожем на то, в котором находился Новгород или Киев на Руси. То есть, мимо шел большой поток товара, да и сами Фландрийцы оказались не дураки поработать. Регион сильно укрепился экономически, оброс городами, и как следствие – потеснил традиционные феодальные скрепы еще до того, как это стало мейнстримом. Как прыщи на прекрасной попе повылазили города, портя общее впечатления, нервы, и доходы местным ребятам из высоких замков. Города богатеют, крестьяне беднеют, феодалы тоже богатеют, но то что некоторое быдло жрет до сыта их нервирует. Несмотря на трудности, все вместе уживались почти. Ну как почти мирно, резали друг друга почем зря, это понятно, но фоне Лангедока, например – все было тихо, тихо как в Хэллоуин на кладбище. Но тут, после некоторых интересных событий в стиле «Игры Престолов», графство отходит короне. Король назначает «губернатора», тот начинает скрепы закручивать. Опираясь, понятно, на феодалов. По сути, пытается реставрировать феодальные отношения, которые там серьезно так уже прогнили. Понимания и поддержки у широких масс населения он не нашел, поэтому внедрять традиционные ценности отправили специалистов по пиару.

Пиар менеджеры задействовали административный ресурс на местах – рыцари в деревнях и патриции в городах. В добавок король поднял налог, который местные «благородные люди» разумеется щедро переложили на плечи не таких благородных, и оттого не совсем людей.

Вся эта и другая социальная несправедливость, самой силой вещей, как сказали бы римляне, толкала ситуацию к насилию. Но насилие – поле на котором играют рыцари. Обычно в поло, обычно отрубленными головами крестьян.

На картинке замок графов Фландрии, недавно восстановлен, и теперь выглядит примерно как тогда.

Gravensteen,_Gent

 

Фигура вторая. «Доброе утро, Фландрия!»
Мятеж начался в городе Брюгге, весной 1302. Имя руководителя — Питер де Конинк, если оно вам надо. Но это средневековая Европа, против мятежей черни и был создан этот мир. Уже 17 мая к городу подступили королевский наместник Жак (имя, типа Ваня) де Шатийон (место имения, типа ул.Ленина д.12) и королевский советник Пьер Флот, в сопровождении большого отряда (около 800). Это очень много. Население Брюгге около 40 000 человек. В общем все были в шоке, французы вошли в Брюгге. И тут же отметились строгостью и невежливостью. Горожане были недовольны, но что они могли сделать?

Плюс местная элита поспособствовала, ибо демократичные волеизъявления были им как-то не понутру.

Острое чувство нехватки свободы волеизъявления мулачало средний класс всю ночь, и на утро случился очередной урок истории:

На рассвете 18 мая отряд Шатийона был вырезан мятежниками, погибло более 300 французов. Это событие получило у современников прозвание «Брюггской пятницы» (или «Доброй пятницы»), а в историю вошло как «Брюггская заутреня». Есть свидетельство «Гентских анналов» (написанных в этой части сочувствующим мятежу автором), что все произошло спонтанно. Но мне кажется весьма вероятным, что резня была подготовлена заранее и что Шатийон попал в западню. Впрочем, он и его люди, сами сыграли на руку заговорщикам, своим недостаточно вежливым поведением. Любопытно, что ему, как и Флоту, удалось спастись, первому в замок Куртрэ, второму – в Лилль. Да, вооруженного рыцаря было трудно, очень трудно застать врасплох, и еще труднее убить.
Этот момент можно считать началом затяжной и дорогостоящей войны против французского господства во Фландрии.

Что произошло по факту – Брюгге подписал себе смертный приговор. В отличии от Руси, где хладнокровная жестокость монголов просто шокировала населения, но где она хотя бы имела какое-то основание (устрашение, например) жестокость феодалов по отношению к подчинённым классам не требовала даже особого повода. А если уж повод находился, то господа рыцари вели себя в лучших традициях маньяков двадцать первого века, только у них было время, сила и помощники. Один из самых густонаселенных районов Европы, имевший неосторожность быть богатым, после Альбигойского Крестового похода местами буквально обезлюдел.
В общем у горожан Брюгге был выбор:
Сдаться на милость короля и умереть под пытками.
Бежать из города и умереть от голода.
Умереть сражаясь.
Многие выбрали последнее.
Король Франции, именем Филипп, погонялом Красивый, просто не мог не отомстить за «Брюггскую заутреню». Он выслал во Фландрию большую армию, состоявшую в основном из конного феодального ополчения. Ее возглавил Робер II Добрый (1250-1302), граф д’Артуа, внук Людовика VIII, родственник королей Англии и Франции. Что кстати не удивительно, они там все друг другу родственники. Я буду называть его просто графом Артуа, ибо это повышает пафос поста.

Отдельно можно упомянуть годендаг. Это такая тяжелая дубина или короткое — очень короткое копье. Заканчивался годендаг острым граненым наконечником, который всаживался в древко, словно гвоздь.

goedpunt

Вот, кстати, два таких наконечника годендагов, сохранившихся до наших дней.

opzzh

Название, по одной из двух самых распространенных версий, происходит от искаженного «Доброе утро». Когда утром в Брюгге убивали французов, то что бы невзначай не перепутать, они с ними сдоровались. И если человек отвечал им с акцентом – тюк его этой штукой по башке. Вот такой вой гутен морген, вот тебе и гутентаг.

vtorjenie

1. Французский солдат-пехотинец из Тулузы
Пехотинцы, имевшие полный комплект облачения, составляли меньшинство. Однако, у этого воина мы видим кольчугу, надетую поверх гамбезона на мягкой подкладке. Вероятно, гамбезон привязан к кольчуге в районе шеи. Обратите внимание на плотно прилегающий к голове шлем, твердые наколенники и топор с длинным лезвием.

2. Французский сапер
На воине мы видим шлем с очень узкими полями, изготовленный из одного куска металла. Его можно отнести к типу шлема-колокола. Под туникой надета кольчуга. В правой руке воин держит великолепный испанский меч.

3. Легкий кавалерист-арагонец из рода Крадона
Легкие каталонские и арагонские кавалеристы были типичными воинами для Испании позднего средневековья. Многие из них имели кольчуги, легкие шлемы и большие круглые щиты. Но у этого рыцаря под сюрко, кажется, надеты еще и доспехи на толстой мягкой подкладке. Своеобразной формы предмет на крупе лошади, вероятно, является седлом для пехотинца.

1

Фигура третья. Нас рать.

Французы.

Сразу по делу – сколько их было, не понятно. Но меня это не пугает, я вскакиваю на свой лихой аналитический диван, хватаю в руки остро отточенные лыжные палки аналогий, и врываюсь на скользкий лед предположений.

Единственное что понятно точно – французов (ну как французов. Франков, Нормандцев, саксов да еще полсотни народностей) было много. Уж в этом все источники единодушны:

«много известных французских рыцарей и великое множество пехоты» (Большие французские хроники). «Хроника графов Фландрских» сравнивает фламандцев «с немногими людьми» и «множеством» (20000) французов. Ван Вельтем, напротив, дает цифру 7024. По подсчетам Вербрюггена, у Артуа было около 2500-3000 рыцарей и оруженосцев, 4000-5000 пехоты (скажем, 1000 арбалетчиков, 1000-2000 копейщиков и 2000 бидо).

Насколько им можно верить?
Ну, можно. В моем недавнем посте, про профиль, я остановился на этом подробнее.
Никто не считал рыцарей, считали банеры. Не те которые у меня тут справа, а флажки такие. И подсчет это крайне условный. В одном банере (дальше буду называть знаменем) от 3 до 50 копий. Нормальный такой разрыв, не правда ли? Как будто этого мало, в копье от 2 до 50 человек. Причем верхнее значение не предел. Обычно на одно копье приходится как минимум несколько слуг. Их зачастую тоже считают, как армию.
Обычно средневековые летописцы перечисляют влиятельных господ, которые образовывали «Знамя», и современникам сразу было понятна примерная сила войска. Нам от этого только больше головной боли.

Тем не менее, с высокой долей вероятности (логично предположить, исходя из, и т.д.) современные историки склоняются к числу в 7-10 тысяч, на момент битвы. Из них, по меньшей мере половина – пехота, самих рыцарей вряд ли больше тысячи – все остальные шевалье, все же не полноценные рыцари. Это воины, men in arms, как называют их в Англии. Люди в вооружении. Они все чаще занимают место за столами крупных феодалов.

Но главная сила французов заключалась в их коннице, «цвет французского рыцарства» (и некоторое количество верных королю фламандцев и голландцев, Leliaarts, сторонников лилии) выступил в этот поход, и источники подчеркивают значительный процент рыцарей в составе этой армии. По большей части конные латники состояли на королевском содержании. В пехоте служили в основном арбалетчики-«генуэзцы» (в кольчужных капюшонах, бацинетах, стеганках, с мечом и колчаном на перевязи), хотя их набирали по всей Италии, и легковооруженные из Испании (Наварры и др.), «бидо«, вооруженные парой дротиков, копьем и ножом у пояса (Гийар замечал, что «никакого другого оружия у них нет»).

На абзаце выше остановится любой учебник, но вы ведь тут не за этим. Поэтому я разверну, эту самую важную деталь.

ritsar_na_kone

Тяжелая конница. Именно у этого термина так много значений. Рыцарь – искаженное рейтар, всадник в Германии, то же шевалье во Франции, кабальеро в Испании, и так далее, до самых славян – всегда слово всадник синоним силы и богатства.
Отчего так? Обратимся к более поздним показаниям очевидцев:
Вот как описывает в середине XIX в. полковник В. Зигман эффект производимый конной атакой: «Нравственное влияние, присущее кавалерии, которым она часто больше делает, нежели своими пиками и саблями… если сплоченная кавалерийская масса… отважно… летит на пехоту, то… неприятное чувство охватывает эту последнюю, так как каждый отдельный человек остается простым смертным; чувство это может перейти в панический страх, особенно если конница явится неожиданно…».

По мнению военных того времени, «физически невозможно, чтобы пехотинец устоял против лошади, несущейся на него во весь опор». Даже хорошая пехота выдержит натиск конницы лишь если та «дурно управляема», имеет изнуренных лошадей или действует на вязкой или скользкой местности.
Раньше считалось что эффект рыцарской атаки был в первую очередь психологическим, ибо нельзя заставить лошадь атаковать другое животное, человека или укрепление. Но, летя во весь опор на врага, всегда надеялись, что он не выдержит грозного зрелища и побежит еще до столкновения. Но в отличии от наполеоновских и более поздних войн, у рыцарей было еще одно преимущества.

Это ДЕСТРИЭ (сейчас этой породы уже не существует, но ближе всего к ней нынешние английские шайры, а также французские першероны).  На картинке современный шайр.

0_9ccd8_7a54e366_orig

Я уже отписывался о них раньше, повторяться не буду, скажу лишь что эти твари любили драться, и были огромны. Топтали, лягали, кусали и таранили и людей, и лошадей, и иногда даже стены. Я видел последствия от укуса вполне себе мелкой лошадки у человека (казахи лошадей на мясо разводят, вот он этим занимался) у него просто нет лица. Как яблоко надкушен.

При нормальном разбеге, учат монографии по военному искусству более позднего времени, нормальный дестриэ с всадником на спине, опрокидывает двенадцать стоящих друг за другом пеших солдат при ударе.
На тот момент, все же, таких монстров у рыцарей нет, но боевые кони, близкие по качествам, есть.

Я часто вспоминаю сегодня Лангедок, и совершенный на него Альбигойский крестовый поход, поскольку хотел сделать пост про битву при Мюре. Но понял, что рассказывать там особо нечего. Не потому что не интересно, нет источников с противоположной стороны.
Крестоносцев было 1000 всадников и 600 пехоты, видимо слуг. Как обычно, пишут, что пехота «осталась прикрывать обоз». Но тысячи тяжелых всадников хватило, чтобы обратить в бегство, и частью перебить армию еретиков в 50 000 пехоты. Кажется невероятным, но факт – действенное сопротивление смогли оказать только рыцари еретиков. Пехота, несмотря на наличие опытных воинов, например, славных своей свирепостью басков – была просто растоптана и разогнана. С этого момента, средневековые тактики, считая силы сторон, на одно рыцарское копье принимают как равные силы сотню пехотинцев.

Ну, вот как с таким бороться?

Aleksej-Avdejchev

Фламандцы.

Итак, после вежливого поздравления французов с «Добрым утром», пути назад жителям Брюгге не было. Поэтому они собрали ополчение и обратились к другим фламандским городам с просьбой о помощи. Ответили им все, кроме Гента, оставшегося верным королю. Собравшуюся армию возглавили Гийом де Жюлье (Вильгельм Юлихский; ок.1277-1304) и его дядя Ги Намюрский, внук и младший сын Ги де Дампьера (ум.1305), графа Фландрского, находившегося в заключении во Франции. Оденард был захвачен ими, и 26 июня мятежники подошли к замку Куртрэ, который все еще удерживал французский гарнизон.
Фламандская армия была довольно большой, многие города и деревни отправили в нее свои контингенты. Лодевийк (Людовик) ван Вельтем («Историческое зерцало», около 1316 г.) полагает, что там было 13000 человек, а «Гентские анналы» предлагают даже цифру 60000! По оценкам Й.Ф. Вербрюггена («Битва золотых шпор», 1952), там было от 7378 до 11000 фламандцев. В своей другой работе, вышедшей два года спустя (это была его знаменитая монография The Art of Warfare in Western Europe during the Middle Ages), он приводит более округленные результаты подсчетов – 8000-10500 пехотинцев.
Думают, что Брюгге выслал 3000 ополченцев, Вольный округ Брюгге и прибрежная Фландрия – 2500, Восточная Фландрия – 2500 (включая 700 гентцев Жана Борлута, которые, невзирая на запрещение старшин, присоединились к армии мятежников), Ипр – около 500. Всего, с дворянами и резервом (если оценить его в 500), до 9000 воинов.

Несколько источников подтверждают, что армия фламандцев состояла по большей части (если не полностью) из пехоты простолюдинов, поскольку дворяне и патриции, выставлявшие конницу, остались лояльными к Франции.

   Я, как историк любитель (да и в принципе, как любитель) поддался распространённой среди любителей ошибке – распространил свою симпатию на одну из сторон, вместо того что бы хладнокровно взирать сверху. Не повторяйте моих ошибок. Конечно, хочется нарисовать в своей голове картинку забитых и запуганных, но гордых и свободолюбивых горожан, последователей светлого капитализма, решившихся отстоять свое достоинство перед оголтелыми головорезами, слугами гнусного феодализма.

gtJ631AH3VY

Но, это разумеется не так. К несчастью я потерял источник, но в процессе поиска материала, я нашел байку примерно следующего содержания:

Однажды в Брюгге был праздник. По случаю этого праздника, горожане выпили, и вдруг вспомнили, что соседний городок в конец охамел, и должен немедленно быть наказан. И, не выпуская из рук кружек, они собрались, одоспешились и пошли убивать соседей. Если бы тогда изобрели перфораторы, я бы понял их порыв, но серьезно, похоже что повода особого просто не было. По торговле вроде как союз, спорных земель нет. Единственная причина – город располагался в пешей доступности. Но самое смешное, прямо в аккурат по середине пути, они встретились с такой же толпой ушибленных на голову из того самого соседского городка, которые ровно по тем же причинам, ровно с той же целью, шли в Брюгге.

Городки Фландрии были воинственны, напоминали Новгород. Фландрия поставляла наемников по всей Европе. У них был опыт войны, пусть и не поголовный, их вожаки были тертыми калачами, да и сами они были не дураки пограбить и поубивать. Как и всякий достойный человек в то время. То есть если у тебя что-то было – значит ты можешь это удержать. Или хорошо спрятать.

По сути же конфликт сводился к тому, что городской олигархат пытался выторговать для своих городов феодальные права. То есть город, с юридической точки зрения, выступал как крупный феодал.

«Простой ополченец» с годендагом и стеганке – да, это административный ресурс. Крестьянин, или скорее подмастерье, пришедший на войну со своим рыцарем-милитом, по сути полным аналогом обычного рыцаря, но с владением не полем и деревней, а производством и цехом, или иным торговым доходом.

Народный гнев, в условиях средневековья – в лучшем случае молчалив, в худшем – предсмертные проклятья.
До гуманизма, прав человека и морали близкой к современной – еще сотни лет.

kurtre

Фигура четвертая. Танцы с лопатами.

Дальше уступлю слово человеку куда более сведующему.
М. Нечитайлов

8 июля французская армия подошла под Куртрэ. Три дня она стояла там, планируя наступление. Фламандцы поджидали их на своей позиции. Между войсками случались стычки, однако, так и не переросшие в полномасштабное сражение. Эти бои могли иметь место в районе уничтоженного моста через «реку», протекавшую перед замком. Французские источники, первое продолжение «Хроники» Гийома де Нанжи и «Большие французские хроники», заявляют, что французы пытались восстановить этот мост, разрушенный ранее фламандцами. Однако, им ничего не удалось, т.к. фламандцы «всегда нападали на французов и всячески препятствовали работе». Фламандские источники не сообщают об этом событии. Но если так оно и было на самом деле и если считать «рекой» Лис, возможно, это указывает на то, что французская армия пыталась окружить фламандцев и напасть с тыла.

Согласно «Гентским анналам», Артуа позволил своим войскам грабить окрестности Куртрэ, при этом французы (как же без этого!), конечно, не щадили ни женщин, ни детей, ни больных, обезглавили и изуродовали статуи святых в церквях, чтобы «показать свою жестокость и устрашить фламандцев». Но, естественно, доблестные фламандцы не были испуганы подобными деяниями, которые лишь «возбудили их и вызвали у них еще большее возмущение, гнев и боевую отвагу».

Чем действительно был занят Артуа, так это разведкой фламандских приготовлений к будущему сражению. В частности, как показывают его счета, он купил у некого Пьера л’Оррибля (вероятно, псевдоним – буквально, «Пьер Ужасный») за 13 ливров 10 су 10 денье (в парижской монете) план фламандских рвов. Сама по себе крайне любопытная деталь, доказывающая, что люди средневековья относились к войне крайне серьезно и тщательно.

Чтобы преградить путь к замку, фламандцы стали прямо перед ним, заняв угол между городом Куртрэ и рекой Лис. Вожди выстроили их фалангу. В тылу у них была Лис, перед левым флангом – ручей Гренинге, перед правым – ручей Гроте (Большой). Пехотинцы стояли на достаточном расстоянии от ручья, чтобы свести к минимуму потери от болтов генуэзских арбалетов. Но это пространство, как показали события, оказалось достаточным для того, чтобы французские рыцари смогли развернуть атаку, перейдя ручей.

На правом фланге стояли брюггцы с Гийомом де Жюлье. Центр, укрытый частью за Grote Beek, частью за Groeninge Beek, состоял из контингентов Вольного округа Брюгге и Восточной Фландрии. Левый фланг (Ги Намюрский) – контингенты Алоста, Оденарда и Куртрэ, а также гентцы. Ренессе ждал с резервом (500 или 1200 человек, по разным оценкам) за центром. Ипрцы следили за гарнизоном замка и охраняли тыл фламандского строя. Перед фронтом фаланги были рассеяны фламандские стрелки.

Кроме того, во время осады замка фламандцы рыли на соседних полях рвы, готовясь отразить атаку конницы противника (почему-то Вербрюгген ничего не говорит о них). Многие из них они объединили с Лисом, тем самым, наполнив их водой. Другие они замаскировали грязью и растительностью. Поздний источник («Хроника Фландрии», около 1477 г.) утверждает, что стоявший на поле боя туман (в этой части нынешней Бельгии и впрямь летом часто случается густой туман) еще больше скрыл рвы.

Итак, их позицию защищала с тыла река Лис, с фронта – рвы и ручьи. Дополнительную оборону предоставили Нижний ров (Lage Vijver) на правом крыле, и монастырь Гренинге – на левом.

За исключением Жиля ле Мюизи (аббат Св. Мартина в Турнэ), который пишет, что фламандцы сначала не обнаружили особого боевого настроя, почти каждое описание битвы подчеркивает их высокое моральное состояние. Правда, похоже, что сей настрой проистекал из того простого факта, что бегство было невозможно, поражение значило полное уничтожение армии. Оставалось только победить или умереть.

 

Все ожидали битвы, которая была неизбежной. И битва произошла под стенами Куртрэ 11 июля 1302 г.

images

Фигура четвертая. Танцы с кровью.
Исходная позиция.

По словам ван Вельтема, фламандцы нервничали, тревожились, «ужасно боялись предстоящего ужасного боя. Не было возможности к отступлению, и враги приближались. Каждый причастился на месте, и затем они сгрудились поближе друг к другу. Таким образом они были выстроены, как словно то была каменная стена, чтобы выдержать ужасное испытание».

Но они верили, что их дело правое, что Господь на их стороне и что Он приведет их к победе. Согласно поздней традиции (хроника Жана де Брюстема), они «радовались и волновались, ревя подобно львам» (забавное, должно быть, зрелище!).

Поднятию боевого духа способствовало и то, что рыцари спешились – с тем, чтобы сделать невозможным бегство и поддержать или поощрить мужество простых воинов. «Хроника графов Фландрских» пишет, что только предводители удержали воинов от бегства с поля боя при виде французов.

Ги Намюрский посвятил Питера де Конинка и двух его сыновей в рыцари, вместе с еще примерно 30 богатыми горожанами из Брюгге. Затем он и Гийом тоже отослали своих коней и заняли место в первом ряду, в обычных шлемах без забрал, держа пику или годендаг в руках. Перед битвой бывшие при войске францисканцы отслужили мессы и произнесли проповеди, воины причастились и помолились.

Если верить источникам, Жан де Ренессе (или кто-то другой) произнес перед войском речь. Сам факт, безусловно, выдуман, не говоря уже о том, что это физически невозможно. Ясно лишь, что непосредственно перед боем по рядам передали приказ поражать и людей, и лошадей в бою, никому не брать добычу, а тот, кто сделает это или сдастся врагу или побежит, будет убит на месте. Пленных было велено не брать – битве было суждено стать одним из самых беспощадных и кровопролитных сражений Средних веков. Боевым кличем установлен был «Лев Фландрии!».

Примерно в 6:00 во французском лагере прозвучал призыв вооружаться и седлать коней. Конница выстроилась в 10 баталий (в каждой, возможно, по 6-21 «знамени», всего около 2500-3000 латников).

Утром, после разведки, для чего были отправлены двое маршалов, устроили военный совет, где многие высказались против атаки. Коннетабль Рауль де Клермон, сир де Нель, указал на опасность для рыцарей, если они будут сражаться на том берегу ручья. В случае отступления, ручьи станут ловушкой для конницы. Он советовал выманить фламандцев в поле. Жан де Бюрла, гран-мэтр арбалетчиков (т.е. начальник пехоты), предложил с помощью своей легкой пехоты нанести фламандцам настолько серьезный урон, что им придется отступить. Тогда рыцари смогут нанести решающий удар. Годфруа Брабантский (брат герцога Брабантского Жана I) думал, что лучше будет не атаковать, но применить обычный французский прием – измотать фламандцев, заставив их простоять весь день в строю, без еды и питья, на жаре, и на следующий день они уже не смогут сражаться.

Однако, возобладало мнение желающих немедля начать сражение с этими «бедными и безоружными крестьянами». Робер де Артуа проигнорировав все предостерегающие советы, сигналами труб выстроил войска в три линии (пехота, 8 баталий конницы и резерв из 2 баталий) и незадолго до полудня вступил в сражение.

mariusz-kozik-aoubusson

Ход сражения.
Первый этап. Перестрелка

 

Битва началась с перестрелки между арбалетчиками и бидо с французской стороны (за ними на некотором расстоянии следовали отряды конницы) и арбалетчиками и лучниками – с фламандской. Похоже, что и тех, и других было немного, но постепенно фламандцы отступили. Французские пехотинцы продвинулись вперед, их стрелы начали достигать рядов фламандской фаланги, сами они легко миновали рвы и, похоже, вступили в ближний бой. По словам Жиля ле Мюизи, они действовали столь удачно, что «были почти на грани победы».

Но пехоту остановил приказ Робера де Артуа (Вербрюгген почему-то думает, что пехота еще только дошла до ручьев). Как сообщает «Старая хроника Фландрии», французские рыцари, видя, что пехота вот-вот разобьет фламандцев, подошли к Артуа и спросили его: «Сир, чего вы еще ждете? Наши пехотинцы… наступают так, что они одержат победу и мы не стяжаем здесь чести». Но, по мнению «Фландрской хроники», рыцари атаковали только потому, что решили – фламандцы бегут с поля боя.

Поэтому Робер отдал приказ «Пехотинцы, отходите назад!», и знаменосцы выехали вперед рыцарей. Затем последовал приказ «Двинулись!» (Mouvez), и 7 баталий, развернув знамена, понеслись через поле.

Возможно, впрочем, что Робер считался не только с дворянской честью, но и с тем соображением, что без поддержки конницы пехотинцы были бы разбиты фламандской фалангой. Но думается, что бой протекал довольно успешно до приказа Артуа.

mariusz-kozik-duel

Ход сражения.
Второй этап. Атака конницы

 

Пехотинцы уступили дорогу своей коннице, но некоторые не расслышали приказа или запоздали и были потоптаны. Подавляющее большинство, впрочем, благополучно отошло в промежутки между баталиями или раздалось по флангам.

Рыцари как можно быстрее (чтобы не быть застигнутыми контратакой) пересекли водное пространство. Некоторые лошади оступились, других пришлось понукать, несколько всадников выпали из седла, но в целом преграда была форсирована удачно.

Левое крыло (4 баталии де Неля, Жана де Бюрла, Годфруа Брабантского и двух маршалов) перешло Гроте, быстро перестроилось, перешло на быструю рысь и атаковало правый фланг и часть центра фламандцев, разогнав попутно их стрелков, укрывшихся в тылу фаланги. Часть всадников придержала коней, но большинство рыцарей со страшным грохотом сшиблись с пехотой (как полагают, выстроенной 8 рядами вглубь), но брюггцы выстояли. Годфруа Брабантский поверг на землю Гийома де Жюлье, срубил его знамя, даже пробился сквозь ряды фламандцев, но в конечном счете его стащили с коня и убили. Пал и Рауль де Нель. Последовала ожесточенная рукопашная, и фламандцы с более длинным оружием, пиками и годендагами, получили немалое преимущество над французами, которые не имели достаточно пространства для маневра.

В центре французам вначале сопутствовал успех, часть воинов Вольного округа Брюгге дрогнула и побежала. Казалось, вот-вот ряды фламандцев будут прорваны.

В этот момент правое крыло (3 баталии) пересекло Гренинге, но в большем порядке, чем на левом фланге французов, и обрушилось на восточных фламандцев. Однако, и здесь первый натиск был отбит, после чего рукопашная разгорелась уже по всему фронту.

Надеясь помочь своим, Жан де Лан сделал отчаянную вылазку из замка, и его люди подожгли дом на рыночной площади, намереваясь отвлечь ипрцев. Но те остались у замковых ворот и успешно отбили атаку гарнизона.

Battle_off_Courtrai

Тем временем схватка продолжалась. Одно время положение казалось угрожающим для фламандцев, особенно в центре. Но Ренессе поспешил с резервом на помощь, и французские рыцари были отброшены. Этот успех воодушевил фламандский центр на контратаку, за ним последовали фланги – 3000-4000 фламандцев (по оценкам Вербрюггена, реально – раза в полтора больше) теснили французских всадников к воде. Среди французов воцарилось всеобщее замешательство. По словам автора одной английской поэмы, французские рыцари были подобны «зайцу», угодившему в «ловушку». Жан де Хокзем использовал другую метафору для рыцарей, падавших во рвы: как «быки, приносимые в жертву, без защиты».

Ход сражения.
Третий этап. Отступление и бегство французской армии

The battle of Courtrai

Робер де Артуа понял, что его армия будет разбита, и сам бросился в атаку со своими людьми (вероятно, 8-я баталия), одновременно приказав арьергарду (резерв) вступить в бой. Под звуки труб рыцари Артуа столкнулись с войсками Ги Намюрского. Ряды восточных фламандцев частью расстроились во время наступления, поэтому Артуа первоначально удалось добиться успеха, углубиться во фламандский строй и достичь знамени (Робер даже успел сорвать часть полотнища). Его атака и зрелище приближающегося арьергарда вызвали панику в рядах отряда Ги, часть воинов даже бежала. Но на помощь фламандцам подоспели подкрепления, брат Виллем ван Сафтинге/Сефтингхе из аббатства Тер Дест сразил лошадь графа (по другим сведениям, самого графа, но есть указания и на что, конь провалился в ров) и Робер был убит, якобы моля перед смертью о пощаде.

Остатки его баталий были загнаны к воде и, невзирая на отчаянное сопротивление, почти полностью перебиты, включая лошадей. Многие утонули, пытаясь спасти вплавь. Пленных не брали.

Завершив разгром конницы, фламандцы перешли ручьи и двинулись на арьергард. Последний, в составе 2 баталий, на протяжении всего этого времени не двигался с места. Но стоило фламандцам оказаться на другом берегу, как конница французов бежала к Лиллю и Турнэ, увлекая за собой пехоту (около 15:00). Фламандцы преследовали их на протяжении 10-11 километров.

download

Последствия

 

К вечеру беглецы достигли Турнэ, где обменивали свое вооружение на хлеб, хотя некоторые из них были слишком потрясены, чтобы есть. Жиль ле Мюизи: «С башен церкви Богородицы Турнэ, аббатства Св. Мартина и города они могли видеть бегущих по дорогам, сквозь изгороди и поля, в таком количестве, что никто из тех, кто не видел этого, не поверил бы… В окрестностях города и в деревнях было столь много умирающих от голода рыцарей и пехотинцев, что то было ужасное зрелище. Пытавшиеся найти еду у города обменивали на нее свое снаряжение. Всю эту ночь и следующий день прибывшие в город были столь напуганы, что многие из них не могли даже есть».

Потери были потрясающими – только один из командиров участвовавших в бою баталий попал в плен (Матье де Три, сир де Фонтенуа), остальные были убиты. Погибли 63 знатных дворянина (включая маршала Рауля де Неля и командующего, Робера де Артуа), канцлер Пьер Флот и по меньшей мере 700 рыцарей (возможно, до 1000). Списки убитых в хрониках занимают несколько страниц (!). Среди них маршал Ги де Клермон, сир де Бретей, брат коннетабля; маршал Симон де Мелен, сенешаль Лимузена; Годфруа Брабантский, сир де Аршот; Арно де Веземель, маршал Брабанта; гран-мэтр арбалетчиков Жан де Бюрла, сенешаль Гиэни. Кроме того, пали Жак де Шатийон (но его брат Ги, граф де Сен-Поль, спасся); Рено де Три, сир де Вомэн; Жан де Понтье, граф де Омаль; Жан де Бриенн, граф д’Э; Жан де Три, граф де Даммартен; Робер де Танкарвиль, шамберлен Нормандии; Тома де Куси; Годфруа, сир де Аспремон; Рауль де Фламан, сир де Кани и Верпилье; Жан де Эно, граф Остреван, сын графа де Эно. Робер, граф Овернский и Булонский, уцелел, но его сын Годфруа погиб, как и сын графа де Суассона, Рауль.

Ф. Контамин полагает, что на поле осталось до 40 % от числа французских рыцарей, хотя Вербрюгген и Г. Функ-Брентано предлагают цифру 50 %. Даже Жан Фруассар десятилетия спустя вспоминал о том, как пали «граф д’Артуа и весь цвет Франции».

Потери фламандцев неизвестны, думают, что не более «нескольких сотен». Впрочем, учитывая накал боя, сомнительно, что почти 1000 рыцарей позволили убить себя столь легко. Можно думать, что число убитых фламандцев не уступало количеству павших французских всадников.

Фламандцы разграбили тела павших французов, сняв с рыцарей несколько сотен золотых шпор (которые они развесили в церквях Куртрэ), и ушли, оставив тела не погребенными. Что любопытно, источники, похоже, говорят о том, что и своих убитых победители не стали хоронить, почему – непонятно (были так опьянены победой?). Тело Робера де Артуа, все же, было доставлено в соседний монастырь ангелами (французская версия) или лояльными фламандцами (прозаическая версия) и захоронено там.

Во Франции победа мятежников и гибель множества благородных воинов была воспринята как трагедия. Фландрия, напротив, чествовала своих героев. Джованни Виллани писал о тех днях: «Столь горды и неустрашимы стали фламандцы после своей победы при Куртрэ, что один фламандец с годендагом не боялся убить двух конных французских рыцарей».

Правда, их пыл быстро охладила битва при Арке (1303 г.), а потом и поражение при Мон-ан-Певеле (1304 г.). В результате, в июне 1305 г. в Ати-сюр-Орж фламандцам пришлось подписать мирный договор с французским королем на весьма жестких условиях.

И в конце приведу Анализ сражения, не мой, но как мне кажется, годный:

…. вопрос о том, почему французы проиграли битву при Куртрэ, беспокоит ученые умы вот уже более столетия. Обвиняли то рвы и топи, то Робера де Артуа, то пехотную тактику (и ухитрялись находить тут чуть ли не первую в мире победу пехоты над конницей), Функ-Брентано вообще изобрел целую теорию «старого, отжившего себя мира рыцарства» Франции и более сильного «нового, современного мира» Фландрии. Тогда, конечно, французы были обречены изначально. Правда, непонятно, зачем они в таком случае вообще вышли на поле?

Тем, кто любит вспоминать о «битве шпор» и пресловутой (и фантастической) «пехотной революции» Западной Европы (за исключением, пожалуй, Англии 2-й половины 1310-х-1320-х гг.), хотелось бы задать один простой вопрос – а что же сталось с этими золотыми шпорами, этими славными символами победы «современной» фламандской пехоты над «устаревшей» рыцарской конницей (которая была уже полностью наемной)? Ответ очень прост – их увезли домой французы, ровно через 80 лет. И увезли из спаленного дотла Куртрэ, уничтожив предварительно при Роозбеке такую же пехотную фалангу, что стояла при Куртрэ в 1302 г. А еще раньше – нанеся сокрушительные поражения этим же фалангам при Мон-ан-Певеле и Касселе, а потом и при Отэ, Рюпельмонде, Гавере, Брюстеме. На фоне всех этих побед Куртрэ и Арк (в последнем случае – бесполезная и дорогостоящая победа) смотрятся несколько иначе. Но вот Куртрэ знает каждый, чего не скажешь о фламандских поражениях, отнюдь не доказавших непобедимость фламандской тактики.

К. ДеВрайс уделил много места попыткам доказать, что рвы и ручьи нисколько не помогли фламандцам в победе. Признав, что рвы упоминаются практически всеми хронистами, наградившими их эпитетами «изменнические», «зловредные» или, на худой конец, просто «вредные», и французы якобы «дрожали», натолкнувшись на них, он замечает, что «есть много причин, почему их нельзя признать единственной причиной поражения французской конницы». Во-первых, фламандские источники уделяют им крайне мало места в своих описаниях баталии и не придают сей оборонительной мере какого-либо особого значения.

Item, те источники, что были написаны на фламандской стороне и упоминают о рвах, видят в них лишь второстепенную причину своей победы. «Хроника графов Фландрских» говорит, что фламандцы, оказывается, даже не подозревали о том, что произойдет, и эффект, произведенный рвами на французскую атаку, поразил в первую очередь их самих. «Старая хроника Фландрии» и третье продолжение «Деяний аббатов Св. Трудония» настаивают, что французские рыцари начали падать во рвы, только когда были разбиты и отступали – т.е. во время конной атаки их даже не заметили.

Item, причиной гибели многих тяжеловооруженных всадников стали не сами рвы, а заполнявшие их вода и грязь (Жоффруа Парижский).

Item, несмотря на уверения Виллани и прочих авторов о том, что французы находились в блаженном неведении относительно подобной преграды на своем пути, ряд источников (и самый надежный из них – счета самого Робера де Артуа!) доказывают иное. Тем более что французская пехота ведь шла впереди конницы и, если и не форсировала рвы, то отлично их разглядела!

Но на фоне других сражений его аргументы кажутся несколько неубедительными. Вся фламандская тактика была настроена на оборону, выжидая противника на благоприятной позиции – как только они переходили в наступление, открывая фланги и тыл фаланги неприятельской коннице, как тут же терпели сокрушительные поражения. Причем всегда фланги построения, а нередко и фронт и тыл, старались опереть на естественные препятствия. Другое дело, насколько полезными оказывались эти препятствия для атакующей стороны. Но в случае Куртрэ польза их очевидна, хотя и для обороняющихся – окружив себя со всех сторон водой, фламандцам просто некуда было бежать, даже если бы им этого очень захотелось. Им ничего не оставалось, кроме как ждать и молиться.

Как бы там ни было, рвы ли тому причиной, или (скорее всего) особенности конской психологии (как уже было сказано, нельзя заставить лошадь атаковать человека), или просто пики фламандцев (а рыцарям, невзирая на всю их храбрость, умирать, конечно, вовсе не хотелось), но прорвать строй французской коннице не удалось. Ей пришлось принять бой, стоя на месте. И отсутствие возможности для маневра и натиска, в условиях численного превосходства противника, означало для нее гибель. Вскоре их загнали ко рвам, а потом и в них.

Битва при Куртрэ лишь в очередной раз на протяжении Средневековья продемонстрировала то простое обстоятельство, что стойкая пехота, будь то итальянцы, шотландцы, швейцарцы, фламандцы, дитмаршцы, англичане, может разгромить тяжеловооруженную конницу, особенно если заранее выберет и подготовит местность (здесь: рвы) для будущего поля боя и если ограничится глухой обороной в плотном строю. И если коннице не удастся прорвать их строй и рассеять пехотинцев, ее, как и при Куртрэ, ожидают поражение и огромные потери. По словам одного анонимного хрониста, там «словно исчез весь цвет французского рыцарства». Впрочем, французы оказались способными учениками – более в истории франко-фламандских войн мы не встретим упоминаний об атаках в конном строю. И, как показал Мон-ан-Певель, пикинеры фламандцев были беспомощны против противника, располагавшего большим количеством стрелков.

Против конницы, не имеющей пехотной поддержки и все же решившейся на атаку фаланги, ее пики, безусловно, были весьма эффективным оружием – однако, пример Куртрэ так и остается единственным.

 

Источники и литература

 

Основным источником фактов для данной статьи послужила книга Келли ДеВрайса «Пехотные приемы ведения войны в начале XIV века» (K.R. DeVries, «Infantry Warfare in the Early Fourteenth Century», Woodbridge, 1996, pp.9-22). Там же и полная библиография, включая указания на публикации источников, ни один из которых, к сожалению, по сей день не переведен на русский язык (хотя, к счастью, есть французские и английские переводы). Использовалось и описание битвы в работе Й. Вербрюггена (J.F. Verbruggen, The Art of Warfare in Western Europe during the Middle Ages, Amsterdam-N.Y.-Oxford, 1979, pp.166-173). Единственное русскоязычное описание Дельбрюка давным-давно устарело и не представляет никакого интереса (за исключением его фантастической теории о том, что фламандцы, оказывается, атаковали французскую конницу, когда та пересекла рвы).

Французская и фламандская тактика и военная организация изучена по работам Ф. Контамина (Contamine Ph. La guerre au Moyen Age. Paris,1999), Д. Николя (Nicolle D. French Medieval Armies 1000-1300. Osprey,1991), Й. Вербрюггена (Указ. соч.) и Й. Хита (Heath I. Armies of the Middle Ages. Vol.I. Worthing,1982).

«Средневековые города Бельгии» А. Пиренна (переиздана в 2001 г.), часть его «Истории Бельгии», хотя и написана с ярко выраженным фламандским патриотизмом (чем грешит и монография Вербрюггена), все же полезна для понимания событий до и после битвы при Куртрэ. Любопытные соображения о политике Филиппа Красивого можно найти в первой главе («Участники») «Процесса тамплиеров» М. Барбера (М.,1998)

 

 

Standbeeld-van-Jan-Breydel-en-Pieter-de-Coninck-op-de-grote-markt-van-Brugge_Dzh.-Vandamme

Памятник Яну Брейделю и Питеру де Конинку, которые организовали и провели Брюггскую заутреню — в том самом городе, где все и случилось.

2 комментария

  1. Evgenius

    Потрясающая статья!!!! Спасибо…
    Мои 5 копеек. Подозреваю, что важным аспектом была оценка противника… не командующими… а простыми рыцарями. Вероятно, они воспринимали, что сражаются с толпой крестьян, а не с достойным противником… Отсюда шок, потрясение и потеря морали.

  2. Картинка профиля vigosan

    Что кстати странно. Города часто предоставляли рыцарей-милитов феодалам. Да, они были пешими. Я подозреваю, что рыцари просто никогда не имели дела с многочисленной тяжелой пехотой. Их (одоспешенных пехотинцев) небыло наверно века с седьмого, в таком количестве.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *